новости
активисты
Добро пожаловать в литературную ролевую игру «Аркхейм» Авторский мир в антураже многожанровой фантастики, эпизодическая система игры, смешанный мастеринг. Контент для пользователей от 18 лет. Игровой период с 5022 по 5025 годы.

Аркхейм

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Аркхейм » Личные эпизоды » Захвати ошейник


Захвати ошейник

Сообщений 1 страница 9 из 9

1

Циркон, Небула, Янгон / 5017

Хель, Вильям

https://i.ibb.co/Hh0MCvd/IMG-20220920-215848-630-3-1.jpg

Эпизод является игрой в прошлом и закрыт для вступления любых других персонажей. Если в данном эпизоде будут боевые элементы, я предпочту стандартную систему боя.

+1

2

https://forumstatic.ru/files/001b/8c/87/38695.png

Да, у меня тоже, может, есть крылья,
Но болит недостаточно сильно.

https://forumstatic.ru/files/001b/8c/87/25289.png
Огромный город кажется клеткой: стальными прутьями в небо вонзаются небоскребы. Нечем дышать. Хель чувствует: вместе с воздухом в легкие просачивается яд чужеродного города, страшного, словно голодный зверь, жаждущий пожрать добычу. И хтоник чувствует себя добычей, проталкиваясь через толпу пешеходов, ища бестолково хоть какой опознавательный знак. Он тщетно пытался разобраться в карте на автобусной остановке. Все события мучительно долгого дня мешались в голове, болели свежей подживающей ссадиной на виске.

Поездка не задалась. Книга, ради которой ростовщик преодолел расстояние в несколько планет, ушла другому покупателю. Сам он бессовестно опоздал, да еще оказался сбит машиной. Одним из новеньким блестящих автомобилей с какими-то прибамбасами на воздушной подушке. Прогресс ударил прямо в бок, когда ростовщик зазевался. А после было скопление людей, крики, толкотня и… больница. Он сидел, как дурак, слепо глядя сквозь доктора, обрабатывающего ссадины, и вспоминал: другой город, другую больницу.

Больной ты придурок, - скалится стирающейся улыбкой призрак из зеркала. Хтоник закрывает глаза, выдыхает, клонится к раковине. О пальцы ударяется вода, но дрожь ей смыть не под силу. Хель клонится ниже, проводит влажными ладонями по лицу, трет кожу с остервенением, напоследок касается шеи, ногтями сдирая корку с подживающей ссадины.

Два года — срок достаточный, чтобы забыть человека? Тем более, если между вами и не было ничего. Ничего, - повторяет себе ростовщик, но из зеркала собственное лицо смотрит с выражением побитой собаки. Взгляд цепляется за шнурок на шее, вечной удавкой удерживающий в рамках. Напоминающий: ты всего лишь чудовище. Не ищи того, кто не приходит сам.

Чужой город дымит сигаретным дымом, сияет неоном. Он не похож на ржавые пейзажи Харота. Небула — город, где правят технологии с их ярким неестественным светом, шумом движения на улицах. С пугающим омутом ночной жизни. И сейчас из-за двери доносятся звуки музыки, пульсирующей будто в такт чьему-то ускорившемуся сердцебиению. Хель запоздало осознает, что забрел в какой-то дурацкий клуб. Из заднего кармана джинс торчит уголок выданной на входе карты — какая-то глупость, он едва понимает, что значит это место.

Вот он заходит — случайно, отчаявшись отыскать помощь на улицах, но погружается в плотную толпу, запахи кожи, выпивки и людского тела. В нестерпимый жар неосторожных прикосновений. Взгляд путается в шнуровке жилета — сейчас он понимает, что обратного пути просто не выдержит, только не когда к обнаженной коже снова и снова прикасаются, будто без ножа режут. Страх и бессилие пульсируют в висках в такт музыке за дверью. Уборная в этом клубе больше, чем спальня Хеля, неон сочетается с черным камнем и пластиком. Из-за дверцы кабинки доносятся недвусмысленные стоны.

Хелю и самому хочется застонать — от отчаяния. Нелепая поездка оборачивается катастрофой, так что он отворачивается от зеркала, вытаскивает из кармана карточку. На ней золоченый контур человеческой фигуры, изогнутой в карикатурно невинной позе. Вспоминается взгляд человека на входе, выдавшего карту, взглянувшего оценивающим взглядом.

- Девственник.

- Ч-ч-что? - выдохнул тогда ростовщик, но человек только усмехнулся и распахнул двери.

Сейчас он понимает, что угодил в какую-то игру, правил которой не понимает. Но клуб кажется филиалом преисподней: люди тонут в откровенных ласках, в дыму, пахнущем вишней больше, чем табаком. В алкоголе. На многих откровенные костюмы, напоминающими тот, что когда Хель видел в номере культистки в Астре… от этого воспоминания становится еще хуже, очередное прикосновение к плечу заставляет отстраниться, сбежать от всех за ближайшую закрытую дверь…

…и оказаться здесь.

Глаза закрываются, голова запрокидывается назад. Хелю мерещится, как преследующий его призрак ведет нереальной ладонью по контуру челюсти, бесплотно царапает выступ кадыка. В ладонь врезается острый край выданной карточки.

Не хватает плаща и трости, забытых в больнице. Хель собирался за ними вернуться, но обнаружил пропажу лишь пройдя несколько улиц. Найти обратный путь не получилось. В глухом лесу ориентироваться казалось легче, чем в этом проклятом месте. Но все это мелочи.

Хель открывает глаза, поворачивается к зеркалу, впивается взглядом в глаза своему отражению. Из него привычно скалится внутренний монстр, смотрит с вызовом и ненавистью на своего тюремщика.

Выпусти, - шепчет тварь. Выпусти, - вторит ей призрак и улыбается знакомой завораживающей улыбкой. Мелькает проблеск алых перчаток. Стон вырывается из груди — болезненный. Хель прижимает ладони к лицу.

Я тебя ненавижу, - шепчет он мысленно проклятому призраку. Преследующему повсюду. Сказать хочется не ему — и сказать совсем другое. Страх останавливает. Нельзя искать того, кто этого не хочет. Кто уходит, хлопнув дверью. О ком за два года не получаешь ни одной вести. Даже осторожные расспросы Сзарин ничего не дают — Блауз неуловим, как ветер.

Хель знает жестокую правду: не ветер. Бушующий в океане шторм. Хтоник утонул два года назад — и лучше с тех пор не стало.

Плевать, - резко выдыхает он и с вызовом смотрит в зеркало. Магия переливается в воздухе мутным дымом, обволакивает руки… срывается в ничто. Разум едва справляется со всем пережитым. Не за день — за последние годы. Странный клуб оказывается всего лишь последней каплей для измученного рассудка.

Вторая попытка оказывается удачной — жилет трансформируется в черную водолазку. Полумрак стирает очертания узоров на коже. Хель снова клонится к раковине, пускает воду и брызгает холодом себе в лицо. Не помогает. Он проводит влажными пальцами по волосам, в порыве отчаяния сдирает с шеи давно украденный амулет… не выбрасывает, лишь прячет в карман. И выходит из уборной под сопровождение участившихся стонов и лихорадочных ударов о стену, чтобы тут же потонуть в море людских желаний.

Он подхватывает с подноса бокал, опрокидывает в рот, не принюхиваясь. Чувствует, как тепло разливается по телу, замечает, как туманится взгляд. После второго бокала вспышки неона сливаются в светомузыку, а прикосновения чужаков сквозь плотную ткань водолазки уже не так обжигают. Он салютует призраку, смотрящему из толпы, салютует красным перчаткам.

Опрокидывает в рот третий бокал — и идет не к выходу, к лестнице на второй этаж. Может, там будет тише. Хочется забиться в угол, заснуть, забыться. Верится: сейчас не будет мучительных снов, выпитое прогонит их, как гончая, что сторожит сон хозяина.

Взгляд цепляется за красный контур телефона, на старомодный манер прибитого к стене рядом с лестницей. Ростовщик не может устоять, подходит, снимает трубку, пальцами срывается по клавишам. Телефон современный, просто оформленный на старый манер. Хель по памяти набирает цифры, когда-то давно выпрошенные у Сзарин. Звучат в трубке гудки.

Вернись ко мне.

Болезненная молитва застревает в горле. Гудки сменяются густым прокуренным басом, ничего общего не имеющим с голосом из памяти. Ошибка номером. Одной цифрой. Или целой вечностью принятых решений. Дрожь срывается в пальцы, падает брошенная телефонная трубка. Призрак в воспоминаниях Хеля опирается на его плечо, едва переступая по лестнице. Ростовщик поднимается, подставляя плечо выдуманному спутнику. Останавливается на верхней ступеньке, помнит:

Лицо Вильяма наливается краской, виновато звучит голос. «Ты же с тростью ходишь. Что ты вообще творишь? Какая стыдоба.»

Сердце сбивается, как пьяный танцор в неуклюжем танце. Ростовщик спотыкается, врезается ладонью в стену, тоскует по приятной опоре трости. Призрак маячит рядом, всполохами перчаток сливаясь с неоном. Все вокруг кажется сном, иллюзией. Реальность не может быть на вкус такой, не может выпивка вдруг напомнить блаженство чая в хрупком фарфоре.

Все нелепо. Ты такой нелепый.

Закрываются глаза, Хель на ощупь вваливается в первую попавшуюся комнату. Не нужна даже кровать — свалиться бы на пол, заснуть так, как прочие умирают. Боль скребется под кожей когтями запертого чудовища. Призрак невесомо ворошит волосы.

Хелю мерещится: расступается толпа, скрипит латекс, звучит удар плеткой… В воспоминаниях Блауз лукаво улыбается, ведя кончиком стека по щеке ростовщика. Кажется: вот-вот ударит. Удара ждешь… но почему-то разочаровываешься, когда боль не приходит.

На самом деле боль пришла — просто многим позже, и отзвук ее и ныне дрожит под кожей. Хель спотыкается снова, ударяется обо что-то или кого-то плечом, сползает к полу. Все плывет перед глазами, пальцы срываются к шее, находят коросту засохшей крови над незаживающей раной, имитирующей чужой укус.

- Я заблудился, - оправдывается хтоник нелепо перед кем-то или чем-то, чем может оказаться даже старая ваза на постаменте. Зрение обманывает: призрак прошлого мерещится ему всюду.
https://forumstatic.ru/files/001b/8c/87/96454.png

Кубы

Роль - девственник.
Материализовать себе одежду с рукавами - попытка 1 и попытка 2.

+2

3

https://forumstatic.ru/files/0015/14/a0/87162.png
https://i.pinimg.com/originals/4b/4d/88/4b4d88a512e2b5b3438ae93813651b68.jpg
https://forumstatic.ru/files/0015/14/a0/30822.png
— О, мы все здесь заблудились.

  Вильям громко хлопает дверью. Комната погружается в полумрак, тускло отбрасывает тени небольшой ночник с куполом-абажуром. От тяжёлых занавесок из плотной ткани пахнет пылью и следом лубриканта. Обои с мотивом готических шпилей манят призывом к агрессии. Цвет запёкшейся крови, расчерченный пиками рисованных ворот, с плинтусами из тёмного дерева провоцирует разум на безумства. Здесь по-своему уютно, но не хватает мебели.

  Один единственный стул.

  Один единственный комод.

  И острые углы совершенно пустого пространства. Вильям исследует комнату наощупь, шагает медленнее обычного, выверяя каждое движение. Глазная повязка из мелкоперфорированной ткани даёт возможность видеть очертания предметов через завесу тьмы. Это достаточно, чтобы не врезаться в ближайший поворот, видеть контуры столов, но мало, чтобы разобрать лица. Вильям щёлкает задвижкой двери. Не верит, что кто-то мог оказаться здесь случайно. Усмехается вслух — усмешка явная и слышная. Показная.

  У Хеля была тысяча возможностей встать и уйти. От странного фейс-контроля, который всегда оценивал, прежде чем пропустить, до танцпола, где толпа разрисованных сабов и их господ давила пространство своим большинством. Хель мог бы уйти в любой момент.

  Но не ушёл. Потому что подсознательное давит сильнее сознания, заставляя остаться и вороша любопытство. Можно внушить себе что угодно: что ты в это место зашёл случайно, что потерялся, заблудился, что вовсе не желал сюда приходить. Но ты пришёл и остался. Нужны ли тут аргументы «против»? Многие едва ли готовы признаться в том, что тяга к страданию и увечью есть у всех. Иным удобнее игнорировать скрытые желания.

Заблудился, — тянет Вильям, с издевательской улыбкой перекатывая слово на языке. — И кто же ты у нас? «Слуга»? «Повешенный»? Не «Слепец» точно, ведь «Слепец» — это я. Мне тоже заблудится проще простого.

  Вильям поворачивает корпус к человеку, манерно сгибает пальцы в жесте приветствия: театральность скользит в каждой мышце, сегодня она ярче обычного. Его спутник распластался в пространстве массой чего-то несуразно чёрного. Вильям вздёргивает нос кверху: жест горделивый, но на самом деле — несущий в себе цель увидеть хоть что-нибудь под повязкой, куда скудно проникает полоса света.

  Вильям видит лишь запыленные сандалии, выдыхает и опускает лицо. Тянет руки к комоду, извлекая стек, мелкие прищепки и лоскут плотной ткани. Всё это удержать непросто, и Вильям упирается левой ладонью в грудь Хеля, толкает его назад:

Сядь.

  И повторяет более жестко, тоном, не терпящим возражений:

Я сказал: сядь.

  Стул едва похож на то, что может выдержать даже хлипкое тело одного человека. Этот стул, кажется, падал тысячу раз ударом темпераментного сапога, выносил безудержную страсть тел, которые на нём изгибались в бешеной скачке друг на друге. У него скрипит одна ножка. Вильям не терпит возражений и водружает ладони на плечи напротив. Они придавливают — с нажимом, с болью, заставляют сесть даже против воли. «Я заблудился» — лишь начало игры.

Заблудился от слова «блуд», да?

  На гуталиновых губах улыбка смотрится зловеще. Вильям не выделяется из толпы, оставленной на первом этаже. Кожаные суженные штаны, верх — тесный авангард тканей. Лестница шрамов прикрыта длинным рукавом с шипами-браслетами на запястье: ненавязчивый посыл «Не трогай». Правая рука голая, тело перевязано портупеей. Причёска — просто пушка. Замысловатый налаченный вихор, под которым виден открытый высокий лоб, и ровно треть лица закрывает выданный атрибут игры в маски.

  У Вильяма чёрные разукрашенные губы, разводы потёкшего гуталина по щекам, но неизменно — красные перчатки. Они сжимают стек с любовью, гладят так, как могли бы любимое домашнее животное. Вильям льнёт ближе, откровенно садится на чужие острые колени. Чувствует: рваное дыхание обжигает кожу. Стек замирает в правой руке, левая ведущая рука стремится исследовать. Сквозь ткань перчаток чувства смазываются.

  Но какие-то становятся острее.

  И Вильям запоминает: резкие очертания нижней челюсти, выраженный дистальный прикус с пухлыми губами. Широкий рот, даже слишком — хочется пошутить про лягушонка. Кривой нос с горбинкой, наверняка ломанный не единожды, густые волосы средней длины. Пальцы срываются к шее, обводят кадык и останавливаются на чувствительной коже выше ключиц. Вильям скребёт по коже, будто пытается отыскать нить кулона, обёрнутого на шее два раза.

  Но пальцы не находят. И Вильям с показным разочарованием выдыхает. И понимает: не тот человек. Ему становится неприятно так, что даже чужие колени мнятся слишком острыми, прогоняющими, неприятными. Он резко вскакивает, ничего не объясняет.

  Пинает стул носком ботфорта.

  Он вместе с Хелем опрокидывается назад. Грохот поднимает столб лежащей на полу пыли, звенит в ушах громом от перекладин. В жесте Вильяма читается вспыхнувшее раздражение. Он здесь не для того, чтобы учиться сдерживать эмоции – он здесь, что отпустить демонов с поводка. Тело помнит: сегодняшняя жертва завалилась на него в проходе и произнесла глупую легенду, что она заблудилась. «Слепец» и «Девственник» играю в жертву и маньяка.

  Вильям никого не любит разочаровывать.

  — Будет больно, можешь простонать, — улыбается чёрный рот, обнажая белые резцы и клыки. — Приятно — тоже.

  Нога наступает на живот. Вильям переносит вес тела вперед: достаточно для того, чтобы боль была ощутимой, но всё же не изнуряющей. Контрастной, фоновой, слабой. Тело сгибается наполовину, чтобы говорить на внушительно чувственный манер: Вильям не видит лица человека напротив. Но знает: тот его видит прекрасно.

  Каждый жест. Каждую черту. Губы вновь расплывается в улыбке:

Болезненного вечера.

  Кончик стека совершает путь вдоль белой линии живота и находит острый подбородок. Вильям ведёт уверенно и знает, когда остановиться: подразнить торжествующим замиранием у кожи. Щекотнуть по щеке.

  Движения похожи на ласку: они обманчивы. Уплощённый конец приятно холодит кожу, но быстро нагревается, сливаясь с температурой лица. Стек исследует тело, залезает под кромку одежды. Вильям выдыхает почти с сочувствует:

Так много одежды. Мне придётся работать с тем, что открыто. Но ты всегда можешь передумать. Или одуматься.

  Первый удар свистит по воздуху, касается ушей. Плеть врезается Хелю в лицо, уплощённый конец впечатывается в кожу у козелка, мгновенно делая её красной. В ударе ни нежности, ни игры. Одна сплошная обжигающая боль.  И Вильям не даёт привыкнуть: бьёт наотмашь другую сторону. Попадает ниже, рассекает губу.

  Удар, боль, утешение. Удар, боль, утешение. Череду болезненных уколов сменяет почти любовная ласка вдоль скул: стек касается нежно, будто извиняется. Скользит, едва касаясь щёк. Ласка играет на контрасте. Нежность прерывается внезапной болью, о которой никто никогда не предупредит.

  Вильям чувствует своё «достаточно» спустя пять минут. Убирает ногу с живота и садится сверху. Водружаясь совсем неэлегантно, наугад – на живот, который ранее придавливал носком обуви. Плеть мягко ложится рядом на пол – к ней относятся с заметным уважением и любовью. Пальцы касаются красных полос на чужой шее: Вильям не может их видеть. Но знает: они там есть.

  Глотательное движение в кадыке кажется откровенным и призывающим. Вильям клонится ниже, подаётся всем телом вперёд. Руки, обхватывающие шею Хеля, сжимаются теснее, сильнее…
… и в конце концов, начинают душить.
https://forumstatic.ru/files/0015/14/a0/30822.png

+3

4

https://forumstatic.ru/files/001b/8c/87/38695.png
Среди полумрака, залитого багрянцем, мнится: это и есть ад. Грехопадение кончается ожидаемо — на коленях у чужих ног. И хочется скользнуть ближе, лбом прижаться к чужому бедру, умолять богов или монстров… то ли о спасении, то ли о заслуженной каре.

Вильям.

Чужое имя мнится молитвой, на языке разливается медом и табаком. Хель жмурит глаза и видит: любимые темные омуты, подвижное лицо, искаженное смехом. Каждому свой бог, и хтоник знает — его божество беспощадно. Безжалостно, как захлопнутая дверь, как скрип удаляющихся шагов. Призрак смеется позади, невесомой рукой в алой перчатке касается волос своего преследователя.

Это имя срывается беззвучно, произносится лишь одними губами. И Хель замирает на границе между порочностью и святыней, словно готовясь протянуть собственное сердце незримому судье: взвесь на ладони, вонзись клыками. Не все ли равно? Веселье чужого голоса обжигает не хуже прикосновения.

Хель открывает глаза — смотрит и не верит. Обман разума прекрасен, как последнее желание приговоренного. В облике незнакомца чудятся знакомые черты. Излет ключиц за полосами черной кожи, акварель красных перчаток — словно насмешка над всеми молитвами. Треть чужого лица скрыта маской, а за ней легко вообразить знакомые черты. Знакомый океан глаз, родинку на щеке. И дыхание застревает в горле.

Незнакомец не может видеть, но улыбается — измазанные черным губы тоже мнятся знакомыми. Собственные пальцы мелко вздрагивают, едва удерживаясь от желания прикоснуться — мазнуть ладонью вдоль портупеи, скользнуть лаской по шее, найти татуировку под линией роста волос. Как будто можно сделать это наощупь.

Человек улыбается и смеется над нелепым оправданием Хеля. Хтоник не может шевельнуться, только смотрит и сквозь полумрак рисует себе все больше деталей. Плевать на одежду, превращающую палача из воспоминаний в исчадие преисподней. Плевать на то, чем все может закончиться. Кажется, все прежние обещания оживают, чтобы броситься к чужим ногам — даже если реальность безжалостна, как росчерк острого лезвия.

Хель сдается, как сдался бы в любимые руки. Жажда наслаждения, боли и сладкой лжи мешаются вкусом пепла. Желанное имя стучит в голове набатом, врезается в кожу так, как не сможет ни один клинок.

- Сядь.

В чужих руках, так знакомо окрашенных красным, хтоник замечает знакомую вещь. Искусная мучительница-память стирает реальность, как невысохшую ак5варель: нет залитой багрянцем комнаты, нет приглушенной музыки. В полумраке Хель оказывается наедине с Вильямом. Нет игроков под масками, только два вора, пробравшихся в комнату жрицы. Собственное изумление, непонимание, смешанное со страхом… и прикосновение плети к щеке. Улыбка на чужих губах, пьяный взгляд…

- Я сказал: сядь.

Хель подчиняется силе чужих рук, хотя кажется: он вовсе не здесь. В воспоминаниях с ним другой человек, и хочется мучительно простонать, чувствую чужую тяжесть на своих коленях. Касание через силу почти болезненное, чувствуется краткий укол чужого шипастого браслета. Хтоник же вспоминает спасительное тепло чужих объятий, тесно прижатое тело, к которому приникаешь лишь ближе, носом уткнувшись в плечо, задыхаясь и находя за болью сладкое утешение. Оказывается: не хочется быть одному.

Блуд — слово стекает по коже чужим дыханием, не раня, не пачкая. Его значение кажется слишком далеким, недостижимым. Хель помнит: в прикосновениях нужного человека нет ничего неправильного.

И закрывает глаза, мечтая то ли избавиться от наваждения, то ли вовсе ему поддаться. Но чувства становятся лишь острее. Хель подается ближе, подставляется болезненному касанию чужих пальцев. Собственные руки виснут, как плети — нет сил шевельнуться, нет желания обрывать грезу. Тело подводит, льнет к чужой руке, невзирая на боль ожогов. Ловит губами чужие пальцы, продлевая пытку.

Сон и явь сливаются воедино скребущим касанием по шее. На ней не хватает старого амулета — и тварь в клетке ребер довольно урчит, освобожденная от удавки. Выпусти, - шепчет монстр. Хель беззвучно стонет от боли…

...чтобы спустя миг застонать уже вслух: удар сапогом опрокидывает стул. Хтоник валится на спину, ударяется затылком, разлепляет веки. Боль отрезвляет, руки тянутся заслониться от ожидаемого удара. Сладость грез ломается, как застывшая карамель, о сколы реальности порезаться можно.

- Не надо, - выдыхает Хель хрипло, но не пытается подняться. Вильям, - шепчет уставший разум, и хтоник сдается вновь. Пусть, - соглашается чудовище в клетке ребер. Пусть, - повторяет сам ростовщик: видение слишком прекрасно. Столь нужному человеку позволить хочется что угодно.

Стон срывается под тяжестью чужого сапога. Тело жаждет отстраниться, вывернуться… но Хель только замирает. Ему мнится: другое место, другая тяжесть тесно прижатого тела. Привкус сигарет в поцелуе. И боль вдруг оказывается желанной, нужной. Необходимой.

- Болезненного вечера, - проливается роскошь чужого голоса, в ней сплетаются сладость яда и горечь данного обещания. Хтоник не знает правил игры, но подчиняется им. Не приходит в голову, что можно подняться, отказаться, уйти прочь. Нет желания уходить. Жажда боли пьянит, и касание стека по коже напоминает о ласке пистолетного дула.

Сумасшедший, - смеется призрак у самого уха. Его нет, но Хель все равно улыбается — потому что ему вдруг мнится: тогда, в номере отеля нужно было сделать иначе. Податься вперед, губами поймать металл чужого пистолета. Улыбнуться — так, как улыбается незнакомец в маске. Чудовище ворчит под ребрами довольно и почти ласково. Больше не просит выпустить, но манит в свою клетку. Пройди, останься здесь, почувствуй все — и прими.

Первый удар обжигает, как прикосновение чужих рук. Боль срывается выдохом, мучительным полустоном в ответ на следующий свист стека. Собственные руки вздрагивают, хочется заслониться от ударов, но хтоник сжимает пальцы в кулаки, замирает. Подставляется под боль так, как когда-то — под ласку любимых рук. И в новом стоне мучение мешается с наслаждением.

Чистая боль кажется прекрасной, в ней хочется утонуть, но ритм ударов сбивается, в нем нет постоянства, и сердце заходится, как шальное: за болью следует ласка вдоль шеи, невесомое касание по щеке. Контраст пьянит, и Хель хмурит брови, кусает губы, сдерживая голос.

Вильям, - беззвучно шепчут губы, и голова запрокидывается.

Удар. Хель протягивает вперед наполненный водой бокал, отводит взгляд, игнорируя дрожь чужих пальцев. Цепляется взглядом за потеки чернил на чужой коже.

Удар. Рука горит от прикосновений, легионер валится ближе, опирается всем телом, спотыкаясь на лестнице.

Нежное касание по щеке. Стихи, срывающиеся в темноте. Мучительное, ребра выкручивающее желание обернуться… Чужое тело, обманчиво уязвимо замершее в темноте. Желание коснуться — неправильное, глупое, больное, как воспаленная рана.

От боли не хочется укрываться: в ней таится память ушедших дней, в ней находится вдруг спасение. Желанное божество оживает, ведет стеком по губам, размазывая выступившую кровь. В касаниях нет жалости, лишь жажда игры и пытки. И Хель чувствует: сам он игрушка в той же мере, что плеть в чужих пальцах. Это страшно и больно — как падение с края пропасти.

"Может, мы оба умрем?"

- Вильям, - едва слышно срывается шепот, когда шею обвивает оковами безжалостных рук. И страх становится вдруг настоящим, боль кажется лишь прелюдией смерти. Хель задыхается, тянется поймать руки мучителя, схватить, освободиться… но слепо мажет по ткани красных перчаток. Бьется под тяжестью незнакомца, распахивая глаза: улыбка на гуталиновых губах мнится сейчас зловещей. И все равно знакомой до боли.

Стон мешается с хрипом, хтоник цепляется руками за чужие запястья, царапая ногтями. На глазах выступает влага, нехватка воздуха звенит во всем теле, не только в обожженных легких. Вскидываются бедра, нелепо гребут ступни.

Отпусти! - хочется выдохнуть, но не выходит. И страх заставляет сердце колотиться быстрее, заставляет тело дергаться сильнее, импульсивнее.  Попытаться сбросить с себя мучителя…

Движения становятся хаотичнее, ногти впиваются в уязвимость чужих запястий, скребут, желая поранить. Срываются вверх — к чужим напряженным плечам, к шее, чтобы вонзиться болью у ключицы, оставить набухающий кровью след.

...причинить боль в ответ.
https://forumstatic.ru/files/001b/8c/87/25289.png

+2

5

https://forumstatic.ru/files/0015/14/a0/87162.png
https://i.imgur.com/XqIOXuV.jpg

https://forumstatic.ru/files/0015/14/a0/30822.png
  Старая гитарная песня звучит в памяти приятным набатом. Вильям помнит перевод, исполнитель бесстрастно в ней тянет: «Нет ничего после тебя». Закрываются глаза, и из груди вырывается тяжёлый выдох. Он разрезает пространство между двумя «незнакомцами», будто в первый раз тот, кто с плетью и кто мнит себя главным, решает показать себя настоящего. Без маски напускного раздутого веселья и самомнения, которое, на самом деле, колеблется. Из года в год, незримо для окружающих.

  «Нет ничего после тебя». Любой зрелый человек знает: это обман. Приятная легенда, в которую хочется верить, продолжать расцарапывать себе сердце осколками собственных лезвий и желаний. Будто мало лезвий чужих. Будто мало лезвий настоящих. Осознано хочется убеждать себя в том, что переживаешь нечто уникальное. Или человека…уникального. Тоже переживаешь, перемалываешь, стираешь ластиком из памяти: будто пытаешься смыть с себя в ванной остатки чужой крови. Намыливаешь душу, как тело, мочалкой и трёшь-трёшь-трёшь... Пока нутро, как кожа, не покраснеет. Пока не станет легче, даже если легче не становится. Хочется верить: легче всё равно когда-нибудь будет.

  Правда жизни гласит: любой человек неповторим. И другая правда, более жестокая, ей вторит: заменим тоже каждый.

  Вильяму хочется верить, что любую сердечную муку он может перетерпеть с достоинством. Для коллег – всё так же улыбаться. Для окружающих – быть образцово-энергично-приветливым. Показать всем: ничего не изменилось после роковой точки «Тульпа, Харот, лавка ростовщика» для тех, кто Вильяма когда-либо знал. Исключение составляла Роан: вампирша, казалось, умела определять настроение хозяина очередного съёмного жилья лишь по тому, как долго он держал в словах паузы. Другие же верили: ничего не изменилось. Они не видели. Мозг постоянно ассоциировал человека из прошлого с эпитетами «неказистый», «несуразный», «несерьёзный». Пытался стереть из памяти знакомые неповторимые черты, наделить их ярлыками безликости и серости.

  Не тот.

  И Вильям с поразительной лёгкостью человека-настроения поставил для себя точку. Будто опустил лезвие приготовленной гильотины для того, кого сам нарочно приговорил к страданиям. Убийства не протекают бесследно. Двадцать четыре шрама на левой руке могут послужить доказательством: иногда боль желаешь увековечить. И спустя десятилетия наблюдаешь: от прежней боли остаётся шрам. Только шрам. И лишь последний, со свежим гипертрофическим рубцом, перехлёстывающий предыдущий в форме буквы Х, кажется издёвкой над сознанием. Исключением. Пока ещё. Совершенным, временным, значимым. СВЕЖИМ.

  Возможно, прошло мало времени? Возможно, ты допустил ошибку: позволил себе привязаться к тому, чьи мозги должны быть вынесены выстрелом из пистолета и размазаны по стене пыльной лавки. Но вышла осечка. И даже не одна: Вильям до болезного хорошо помнит, сколько раз в те роковые дни ошибался. Как идеальный план полетел подобно карточному домику ещё с самого первого дня: стояло сказать себе «Нет» с самого начала. Стоило запретить себе…

  Ошибка. Вильям бы назвал так то задание. Тот город. Того человека. Чтобы секундами позже заняться тем, чем любят заниматься все разумные существа на этой и других планетах. Оправдываться.

  Убеждать, что нет ничего общего, серьёзного, значимого, кроме боли, разделённой пополам. Кроме глупой химии, которая может выстрелить в любой момент, в любого человека совершенно рандомно. Что нет ничего общего, кроме осознания, что провалил всё, что провалить было можно. Четыре дня – что в сравнении с вечностью, которая, возможно, когда-то будет ему достижима? Время сотрёт всё. Вильям знает. Некто другой уже получил свою вечность.

  Но почему разум упорно цепляется за прошлое, будто бы это может принести хоть что-то хорошее? Прекрасное? Светлое?

  Перчатки ощущаются как вторая кожа. Они уже проверили: острые ключицы человека напротив соединяют подле глубокой ярёмной впадины, можно ощутить бьющийся на дне сосуд через тонкую кожу. Шею не пересекает надоедливый шнурок, пальцы во второй коже не находят выпуклости звериного клыка. И Вильям не может себе признаться: нравится ему это или нет?

Не надо, – полустонет чужой голос.

  Вырывает из откровенных мыслей как из озера с ледяной водой. Голова мысленно вносит «незнакомый» новый образ, ещё невидимый глазу, в старый список. Из тех, кто любит подчиняться, есть откровенные жертвы и провокаторы. И третьей, редкой разновидностью те, кто в любой момент сменит роль с жертвы на палача. Пункт ставится напротив первой строчки невидимой изящной галочкой.

  Но разум не знает. Он будто не помнит. И мысленно вносит обладателя голоса к тем, кто будет до последнего оказывать мнимое сопротивление, не зная истинной сущности того, кто причиняет боль так же умело, как и её выносит. Боль-боль-боль. Будто человек на полу виноват, что Вильям так выплёскивает гнев.

  Боль-боль-боль. Будто нет ничего, кроме неё. С каждым ударом Вильяму становится легче. Будто отдаёшь собственную боль другому. Будто другой может взять её полностью, вобрать, освободить тебя, стереть ненужное из памяти. Ласка рук с безжалостностью инструмента – сильные чувства всегда играют на контрасте друг с другом. Приятно ощутить своё бешеное сердце, пульс в висках, испарину по лбу. Размять затёкшую левую руку напускным жестом: «кисть устала стучать стеком по чужому несовершенному телу».

Есть такая игра, – с искренним весельем произносит Вильям, клонясь ближе к своему «пленнику», – называется «Остаться в живых». Через час, ровно через час – представляешь?! – в этом здании будет большой БУМ! Он будет настолько грандиозным, что вынесет окна соседних зданий, отправит крышу этой преисподней в далёкий полёт! От этого места останутся щепки. Камни. Тела. Смотри.

  Правая рука с усердием вырывается и поднимается вверх, запястье гордо демонстрирует простейший таймер в виде кожаных часов, обёрнутый к тыльной стороне ладони. До часа не хватает ничтожных семи минут четырнадцати секунд. И они не дают понять: существует ли реальная заложенная в здании бомба? Или это всё игра на нервах, чтобы обострить ощущения от встречи?

Пространственная магия здесь не работает, – с напускной нежностью шепчет предупреждающий голос. – Так ты хочешь жить? Или хочешь умереть?

  Вильям знает про себя: ему нравится определённость. Нравится ощущение чёткого конца свидания, когда каждая секунда становится острой, значимой и неповторимой. Это лишает встречу ощущения безграничного резинового времени, неловкости беседы. Вдруг внезапно остро ощущается каждое мгновение. А сознание не перестаёт вопить: «Внимание! Меньше, чем через час, все сдохнут! Поторопись!»

  Самомнение, гордыня, уверенность… Вильям знает, что успеет выбраться. Но пока ему не жаль, если другой будет пущен в расход. Будет даже приятно: поставить очередную точку. Те, кто любит определённость, до боли не переносят ставить запятые.

  Вильям запрокидывает голову, смеётся. Ему до боли смешна чужая попытка схватить его за руки. Длинные сухие пальцы на его запястьях кажутся неестественно крепкими для того, кто начал знакомство с оправданий и мольбы. Они будто крепкие ветки. Пленнику достаётся ударом в лицо: Вильям не видит, куда целится кулаком, но попадает по левой щеке. Не так болезненно, как могло быть. Но достаточно, чтобы привлечь внимание.

Вильям.

  Чужой шёпот кажется надругательством над памятью. Издевательством над маскировкой, образом, игрой. Собственное имя из чужих уст стирает поволоку приятного, обрывает игру на полуслове. Кожу пробирает холодом. Хочется верить, что под гримом чудовища из ада тебя не узнает ни одна живая душа. Что ты как чистый лист и неизвестный субъект. Но чужой голос узнаёт. Произносит, давая ложное знание: тебя не спрячут повязка, странный костюм и гуталин на губах. Для кого-то ты всегда открыт как на ладони.

  Руки ослабляют хватку, ладони упираются в пол по обе стороны от чужой головы. Сердце делает в груди кульбит, ощущение липкого, неприятного ужаса медленно просачивается под кожу. Вильям кусает нижнюю губу, челюсть делает неосознанное движение вбок в выражении животного гнева. Черты становятся резкими. Вильям не знает, на кого он злится больше: на того, кто его узнал? Или на себя – что где-то допустил промашку?

  Кисти ловким движением выскальзывают из чужой хватки, чтобы стать опорой на чужой груди. Вильям переносит вес вперед, нависает на чужим телом, перенося вес. Тяжело, неприятно ––ему откровенно всё равно на чей-то там дискомфорт. Разум бьющейся напуганной пташкой ищет выход из сложившегося провала.

  И находит.

Так мы знакомы? – с ложным дружелюбием произносит голос, чёрные губы расплываются в дьявольской искажённой улыбке. – Как жалко. Тогда, увы, выбора у тебя нет.

  Удар боли расплывается для Хеля цветком в солнечном сплетении. Боль яркая, оглушающая, настоящая – не такая, как та, что приносит цель послужить прелюдией с ласке. Она искренняя: в ней боль и цель, и средство, и решение. Нежность рассасывается как по волшебству, сильные руки тянут Хеля вперёд за грудки, ближе к лицу напротив. Чтобы он слышал. Чтобы знал. Предупреждения оговаривают лишь единожды.

– Сегодня я тебя убью.
https://forumstatic.ru/files/0015/14/a0/30822.png

+1

6

https://forumstatic.ru/files/001b/8c/87/38695.png
У человека знакомые руки.

Эти пальцы, спрятанные под красной тканью, так умело удерживающие стек, так настойчиво исследующие чужое тело. Их касания — знакомые, родные настолько, что подставиться хочется лишь сильнее, что жалеешь о нелепой водолазке, почувствовать бы всем телом… Хель запоздало осознает, куда попал — и, оказывается, совсем не жалеет. Он мог бы с ходу назвать с десяток поступков и слов, которые бы хотел взять обратно, но в них не найдется места этому странному клубу и человеку, с таким удовольствием приносящему боль. Видениям, срывающимся с цепи.

У призрака в воспоминаниях глаза — обещания смерти, рот, полный яда и острых зубов-лезвий, готовых расцарапать до крови. Поддаться старой памяти легко, как продеть голову в затягивающуюся петлю, впитывать в себя щедро расплескиваемое мучение, каждую толику боли — такой долгожданной, желанной, нужной…

Хель помнит: захлопывается дверь. Снова и снова, словно нож вонзается в тело, чтобы тут же покинуть рану и вгрызться вновь.  И все слова, сказанные до этого, перечеркиваются прощальным упреком, впитывающимся в бесполезную безделушку: «Сзарин бы понравилась. Красивая.» От безделушки ничего не осталось — от того человека, наверное, тоже. Ростовщику мнится, что и от него самого остается все меньше — иначе почему он сейчас каждый поцелуй плетки принимает с таким желанием?

Больно. Это слово вонзается в мозг, пока ощущения терзают тело. Касания плети, сбитые, неровные, как мелодия, которой никогда не достичь совершенства, прерываемые этой нежданной лаской. И понимаешь: боль не в ударах, а между ними, в ожидании нового, в надежде на нежное касание к щеке. Она же в горькой мучительной истине: человек — не тот, всего лишь иллюзия. Хель не верит глазам, рисующим знакомые черты в обтянутой черным фигуре. Легко обмануться, когда хочешь чего-то больше всего на свете.

Легко представить: то путешествие никогда не заканчивалось. Они мертвы, оба:  заколоты невовремя проснувшейся жрицей, сорвались в пропасть, растерзаны культистами под сводами каменистых пещер. Оба — застрелены, прямо в сердце. Истекли кровью на полу запыленной лавки в Тульпе. Происходящее — лишь чистилище, преддверие новой смерти. И Хель жаждет задержаться в нем, украсть еще несколько драгоценных минут наедине с тем самым, нужным, человеком. Даже если человек — лишь плод его разума.

Человек причиняет — боль, и Хель впитывает ее каждой клеткой тела, растворяется в ней. И снова рисует себе: полутемную комнату с оранжевым светом улицы из окна, жадные касания рук, пьяные мазки губ по шее… и срывается стоном реальным, болезненным, запрокидывая голову, подставляя шею ударам стека. Физическое страдание прекрасно в своей завершенности, у него есть очаг, очаги — десятки красноватых поцелуев вдоль скул, разбитые губы, задетая ссадина на шее. Взгляд слепо мечется от обтянутых нелепым бархатом стен до фигуры мучителя-спасителя-палача.

У человека знакомый голос.

Это сбивающееся дыхание, в котором мучения больше, чем удовольствия, слова, срывающиеся с губ с беззаботностью летнего ветра, влетающего в окно, чтобы украсть газету. Ни капли изящества или мягкости — задор, азарт, пьяное веселье, о котором никогда не пожалеешь на утро, потому что утро никогда не настанет. Есть голоса словно звон колокольчика, но этот — как грохот приближающегося поезда, когда ты привязан к рельсам. Как выстрел. Как свист плети.

Хель тонет в воспоминаниях, даже когда чужие пальцы сжимаются вокруг горла. На миг — прежде чем вынырнуть в реальность, он видит, как наяву: бледное лицо с пятном родинки, затуманенные глаза. Видение так реально, что хочется умолять: сильнее, еще сильнее, пусть только оно не уходит, пусть никогда не развеется. Плевать и на боль, и на пытку прокусываемых губ, и даже на нелепость позорной смерти!

Человек говорит — но Хель едва слушает, едва замечает циферблат, и слова доходят до него с опозданием, словно ударная волна свершившегося взрыва. Нежелание умирать сплетается с пьяной жаждой еще одной украденной боли. Как отчаявшийся наркоман, Хель мысленно считает, сколько еще времени он может себе урвать…

… а потом срывается. Проклятьем, молитвой, тупым клинком. Желанным именем.

И попадает в точку.

– Так мы знакомы? - отравленным вином плещется чужой голос, знакомый голос. Тот самый.

Сердце делает удар, сбиваясь с ритма, глаза распахиваются, пальцы на миг застывают в воздухе. Иллюзии, выстроенные разумом, рассыпаются, словно расколотая броня. Хель моргает и видит каждую хрупкую деталь, что вовсе не нарисована, а высечена в чужом теле. Радость встречи на вкус словно кровь из разбитых губ, словно сигаретный дым, заползающий в рот с чужим поцелуем. Сладкого в ней почему-то меньше, чем в выстреле прямо в сердце.

Хель понимает: потому что его не узнали. И это осознание бьет под дых, выкручивает ребра, ломает так, как не сломал бы прямой удар. Не узнал. Тот, кто сбивающимся голосом шептал о любви, кто смеялся с ним вместе на залитой светом кухне, а ныне жадным скребущим движением касался его лица. И не узнал.

Глаза жжет, подбородок щекочет дорожка крови. Оказывается вдруг, что это — обидно и отрезвляюще: его не запомнили. Может… его забыли? Выбросили - как те слова перед хлопком двери, словно грязной тряпкой в лицо, словно прощальной пощечиной. Забыли, одарив сполна - болью кошмарных снов, безумием призрака, маячащего в толпе, видением красных перчаток, брошенных на полу.

Солнечное сплетение обжигает густая боль — вязкая, натсоящая, ничего общего не имеющая с почти ласковыми ожогами плети. Но хтоник, изо всех сил вырываясь, стремится избежать не ее. Все внутри воет, ревет бросающимся на прутья клетки монстром от осознания, мерзкого, гадкого, как липнущая к спине простыня: его забыли.

Хтоник шипит, рвется, прочь, но хватка этих рук, знакомых рук, крепкая, безжалостная — хтоника лишь притягивают ближе, тянут к себе за грудки, пока чужие губы не оказываются так близко, что можно вообразить кровоподтек на подбородке, которого вовсе нет.

- Сегодня я тебя убью, - обещает Вильям.

- Разумеется, - беззаботно соглашается ростовщик.

Хель знает: он дурак, безумец, умалишенный, потому что должен бы испугаться, должен жаждать избегнуть боли, очередной, которая точно будет, случится, как неминуемый Рагнарек в мифах о кровожадных богах. И должен злиться — и злится! - от этой несправедливости, от неузнавания, словно он — никто, лишь остановка на маршруте чужой судьбы, краткая, как когда покидаешь автобус лишь чтобы выйти по нужде. Четыре дня — разве много? Миг для долгожителя, для эона или дархата, для бессмертного хтоника должно быть гораздо меньше.

Но…

У меня к тебе чувство боли.
Я как треснувшее стекло.

… человек — тот.

И Хель подается еще ближе, сгребает руками чужие плечи, не зная — то ли тянет Вильяма на себя, то ли сам подтягивается к нему, срывает с чужих губ дыхание, выдох, остаток нелепых слов. В них и верится, и нет — хтоник думает, что заслуживает поблажки, ведь однажды уже умирал.

Целует — пьяно, ни капли не умело, словно мажет губами по черепу, который никогда не ответит. Кусает чужие губы и тут же скользит по ним языком, сбитым дыханием врезается в чужой рот. Ему становится так сладостно наплевать, что будет дальше, так радостно все равно. Злость мешается с радостью столь желанной встречи — в том, как сильнее цепляются пальцы за росчерк чужих плеч, как срываются выше по чужой шее сзади, как ощутимо вонзаются в чужой затылок, притягивая человека сильнее-ближе-плотнее. Как будто можно на вдохе забрать всю чужую боль, а на выдохе - отдать лишь хорошее.

Как будто можно ворваться в чужой разум без всякой магии, насильно вручить эту истину: узнай меня. Сильнее сжать чужие волосы на затылке, почти расцарапывая кожу ногтями, сорваться таким неправильным стоном в болезненный поцелуй... как будто все это - можно. Нужно.
Необходимо.
https://forumstatic.ru/files/001b/8c/87/90107.png

Отредактировано Хель (2023-01-27 02:28:49)

+1

7

https://forumstatic.ru/files/0015/14/a0/87162.png
  Хель знает: касание приносит за собой боль. Муку ожога как персональное предупреждение: близость с людьми опасна. Такому, как он, лучше сидеть в тёмной лавке и не высовываться. Вести пальцами по старым фолиантам, вдыхать аромат свежей типографии. Надрезы рук об острую бумагу едва ли могут сравниться с ощущением, когда кожи назойливо касается кто-то более одушевленный, чем герой книги.

  В глубине души Хель знает: он собеседник непутёвый. Как партнёр — совершенно непригодный. Молчит, когда не нужно, говорит, когда стоит молчать. Лезет в ловушку из-за треклятого любопытства, играет с огнём, когда всё кричит: «Не трогай!»

Не думает головой, живёт чувствами. Такие, как он, хорошо не заканчивают.

  Забавно предполагать: любая встреча не случайна.

Забавно представлять: во всём виноват демиург, которому они оба присягнули. Религия, воспалённая, идейная, подле воплощения хаоса всегда рисует шахматную доску размером с футбольное поле. Вильям помнит: у его бога нет правил. Он с лёгкой руки ставит на сторону белых фигуру, похожую на набалдашник старой трости, и ставит ей напротив – ещё новый армейский ботинок. Хаос всегда наблюдает с полуусмешкой: «Что выйдет?» Даже если известно заранее: ничего хорошего.

  Ничего.

  Они оба сейчас – разломанные, помятые, перемолотые игрой под названием «жизнь» – вдруг внезапно соединяют пункт А с пунктом Б. В неожиданном месте, при странных обстоятельствах. Старый треснувший набалдашник трости. Армейский ботинок с развязанными шнурками. Один – злится, что его не узнали. Другой – сделал всё, чтобы не быть раскрытым. В очередной раз история начинается неправильно. В очередной раз…
https://forumstatic.ru/files/0015/14/a0/30822.png
https://i.imgur.com/sSZ5FRa.jpg

Отсылка к прошлому

на лезвии ножа – чужая дрожь.
на кончике пера – дорога в ад.
"одумайся, – иначе пропадёшь"; –
и нечем крыть. и поздно горевать.

мы – узники бессмысленных надежд,
сыгравшие в жестокую игру; –
утешь меня, пожалуйста, утешь:
солги мне, что я больше не умру.

солги мне.
белый сумрак, чёрный дождь;
кого винить? – никто не виноват.
на лезвии ножа – чужая дрожь.
на кончике пера – дорога в ад
.

...
эмоции, метания, слова; –
а точно ли всё это наяву?

сломай меня, пожалуйста, сломай:
солги мне, что я снова оживу.

У чужих губ привкус старых воспоминаний. Скребущей боли, затаённой на дне памяти, с садистским удовольствием протягивающей руки в голову. Вороша события. Заставляя вспомнить: ты знаешь этого человека. Того, у кого хрупкое тело, но сильные пальцы. Того, кто «не боец», но бесстрашно отвечает насилием на насилие. Запущенной в спину тростью, укусом, смазывающим кровь по подбородку. Кто достаточно жесток, чтобы у подножия Крокса уничтожить каждого, стоящего на пути – в обход методов других, куда более…гуманных.

  Память знает обманщика, лжеца. Того, кто так редко лжёт людям, но так любит обманывать себя. О своей же сущности не-убийцы. О природе своего предназначения. И приятно видеть: лучшее в нём не меняется. Он по-прежнему целует так, будто даёт пощёчину: игнорируя волю другого. Пропуская мимо и уместность случая, и вербальные и невербальные сигналы. Целует после удара – через боль. Целует так, будто затыкает рот. Немо говорит, приказывает «заткнуться».

  Гуталин размазывается по щекам, остаётся на чужом рту смазанной чёрной линией. Вильям стягивает повязку с глаз – достаточно на сегодня игр – и видит того, кого не должно здесь оказаться. Ни сейчас. Ни потом. Ни вообще.

Заблудился, да? – с издёвкой звучит голос вместо приветствия. – Почти верю.

  Он опускает руки, давая им обоим возможность осесть на полу. Рядом с отброшенной плетью, прищепками и наглазной повязкой они кажутся просто случайно столкнувшимися на дороге приятелями. Атрибуты комнаты выглядят по неприличного провокационными, но валяются, будто случайные нежеланные гости на чужих похоронах. Паузы бывают неуместными. Но протянувшаяся – самая правильная. Вильям стирает с губ остатки нового воспоминания, след чужих губ – когда видишь их владельца – мнится упущенной возможностью. По ней почти грустишь.

  Он тоже не меняется. По-прежнему не любит чего-либо против своей воли и вопреки собственной инициативе. Но когда видишь того, кого ошибочно принял за чужака…вдруг внезапно тоскуешь, что секунды не растянул на полчаса. И оборвал по собственной групости.

Следишь за мной? – высокомерно запрокидывается голова, будто ответ совершенно не имеет значения. – Или – разумеется! – ты здесь, чтобы выпустить своих внутренних бесов?  Помню, что у тебя их…достаточно.

  Прямой взгляд глаза в глаза, оскал с росчерком ядовитости – с открытыми глазами твой недавний «соперник» кажется слабым и беззащитным. Почти безоружным в перепалке словами. Вильям помнит: колкий ответ – не сильная сторона Хеля. Из них только один может уколоть И плевать, что в этом самом месте, в это самое время тебе хочется провалиться под землю.

  Вильям ведёт плечами, будто пытается закрыться. Будто в этой нелепой одежде, костюме из ремней и кожи, он кажется клоуном в странном цирке. А его зритель – осуждающий взгляд бывалого консерватора, предпочитающего по вечерам пиво и телевизор. Наверное, так выглядит стеснение. Сказать сложно, когда испытываешь это едва ли не…впервые.

   Рука тянется освободиться от ошейника. Шипастый атрибут расстёгивается с шеи небольшой защёлкой, конец короткой цепи впереди обвязан вокруг локтя и освобождается от него мягко. Незримый намёк без слов – «на поводу только у себя». Вильям задерживает ошейник в руках, сжимает толстую кожу с шипами с заметной нежностью и любовью. Личная игрушка становится обезличенной: в прорези не хватает головы как короне не хватает трона.

  Вильям кусает нижнюю губу, сощуриваясь в игривом настроении. Хель даже в специфическом клубе выглядит случайным и неуместным. Прежние узоры на коже скрыты тканью водолазки, не видны под тканью выступающие рёбра – он сошёл бы своего, если бы явился в одежде привычной. Хотя, возможно, это стиль жизни: всегда и везде казаться не к месту.

Заблудился, – повторяет Вильям с театрально-пошлым придыханием. – Я могу показать тебе выход, а можем…развлечься.

  Ошейник с шипами вручается Хелю бескомпромиссно и уверенно: вкладывается в руку, в костлявые длинные пальцы. Вильям клонится ближе: нависает, касаясь губами чужого лица. В новых ощущениях мнится: кожа человека похожа на сухой лист бумаги. Время беспощадно стёрло всю память о ней: за первую встречу спустя годы прежнее привычное ощущение играет новыми красками. Вильям тянется к левой скуле, оставляя на ней невидимый след. Короткий поцелуй бесстрастно-нежный, так целуют родители своих детей. Приятно дать волю собственным бесам: после ударов плетью и насмешливого злорадства позволить себе почти любовную ласку. Позволить откровенность: показать, что всё ещё неравнодушен.

  Клониться ближе. Уткнутся носом в щёку, закрыв глаза. Прошептать на ухо: знать, что человек тебя услышит. Сквозь доносящийся гул музыки с танцпола, крики одержимой толпы и стоны за стеной.

  Услышит.

Пошли, – шепчет Вильям, касаясь губами чужой мочки уха. – На первом этаже есть замечательная подсобка. Перед ней замечательный амбал, но когда нас это останавливало? Хозяин клуба держит в ней блокатор магии. Для собственной безопасности, он выключен, но…почему бы не сделать наше приключение острее? Мы оба без магии как без оружия, другие тоже. Беззащитность, беззащитность, беззащитность…Мне нравится чувствовать себя на грани. На краю пропасти, со временем, которое истекает.

  Искушение дьявола работает слабо. Слабо, если знать: в противовес ему стоят чужие жизни. Вильям помнит: Хель верит в то, что чужая жизнь для него что-то стоит. Даже если это сборище извращенцев, танцующих так, будто это последний день в их жизни.

Одет совершенно не по дресс-коду. И как тебя впустили? – пальцы отыскивают на вороте водолазки шов.

  Он крепкий, достаточно, чтобы приложить заметное усилие. И получить награду: шов свитера рвётся с приятным уху треском. Можно выдохнуть от удовольствия: ослабленные нити дальше узлов трещат до приятного просто. И оголяют привычное тело с росчерком нательных чернил. Пальцы касаются ключиц, обводя плавную линию от одного плеча к другому. Провокационно, ласково – так заманивают жертв в своё логово.

Гораздо лучше, – улыбается Вильям и стаскивает обрез водолазки Хелю с одного плеча. – Да, ты понял правильно. Бомба тик-так, тик-так, тик-так….и люди без защитной магии. Бедолаги, да они все умрут, верно? Не сможешь пойти на такое. Но я хочу предложить тебе сделку с дьяволом. Ты – поможешь мне с блокатором магии. Я – покажу тебе, где бахнет, и ты, возможно…Возможно, сможешь обезвредить устройство. Можешь не рассчитывать на теомагию, если решишь отказаться. Не найдёшь, потому что механизм…многокомпонентный. И да…

  Улыбка, почти счастливая, почти победная греет душу и украшает лицо. Вильям улыбается и едва не касается своим носом чужого. Предчувствие игры всегда приятно будоражит разум. Что может быть более горячим, чем соперник, с котором у вас слишком незабываемое прошлое.

– …захвати ошейник.
https://forumstatic.ru/files/0015/14/a0/30822.png

Отредактировано Вильям Блауз (2023-01-28 18:31:36)

+1

8

https://forumstatic.ru/files/001b/8c/87/38695.png
Прошлое не оживает — оно кажется мертвым как никогда, но все равно липнет к коже, к рукам, к пальцам, которые не торопятся разжиматься, чтобы выпустить нити чужих волос. Хель смотрит в родное, до каждой черточки знакомое лицо — и едва верит в происходящее. Сон сбывается, у мечты боль вонзившегося под ребра стекла. Даже в полумраке Вильям может заметить: глаза ростовщика, где от серой радужки остался лишь хрупкий ободок вокруг расширившегося зрачка. Губы с пятнами черной краски, сбившееся дыхание. Для Хеля мир на целое прекрасное мгновение перестает существовать вовсе: он вонзается взглядом в чужое лицо, в каждую ломкую искушающую деталь.

Память воскрешает каждый фрагмент, каждое запретное знание: подсказывает скользнуть ладонью по чужой шее, обвести очертания кадыка, сорваться выше, лаская контур нижней челюсти, а затем коснуться чужих губ, вечно кривящихся в издевательской улыбке. Вильям провокатор до мозга костей, до самого последнего вздоха. Пальцы касаются чужих губ, ратсирая гуталин, ласкают нижнюю, чуть оттягивая. Хель беззвучно выдыхает и клонится ближе — всего чуть-чуть. Ему почти все равно, что его не узнали, что его оставили, что…

- Заблудился, да? Почти верю.

Хтоник замирает, будто окаменев. Декорации не важны, но ему почему-то хочется продолжения спектакля. Хочется хватки чужих рук на собственной шее, сладких ожогов плетки. Теперь, когда он знает, что человек — тот самый, ему не хочется сопротивляться ни единым жестом. В глубине души ему хочется боли, будто в ней — единственно доступная форма нежности. Единственно правильная. Широкие брови сходятся к переносице, пока ростовщик борется с этой дилеммой. Пока сам нежно гладит ладонью чужие щеки. Касается кончиками пальцев пятнышка родинки под глазом Вильяма. И у самого что-то обрывается внутри, в животе становится жарко, сердце бухает как барабан.

Два года, думает хтоник, два года он не видел этого лица вживую, не имел возможности прикоснуться. И сейчас какая-то мерзкая, чудовищная часть его натуры умоляет забыть о бомбе, будущих жертвах и просто быть. Скользнуть ладонью ниже, цепляясь за чужой ошейник, притянуть человека к себе — целовать больше, пьянее, жарче, так, словно не было этих минувших лет, словно не было смерти и боли, не было горя, а они все еще на краю пропасти внутри горной громады вулканы. Будто к виску приставлен пистолет, а каждое прикосновение оставляет кровавый порез на коже.

Губы кривятся в некрасивой улыбке. Хель слушает: роскошь чужих слов, незначительных, словно фоновый шум. Вильям говорит о бесах, о слежке — словно это имеет значение. Ты — единственный демон в моей голове, думает хтоник. Рядом с этим демоном его принципы трескаются, как надколотая чашка, сбоит моральный компас, и весы, что обычно безгрешно отмеряют ценности, начинают сходить с ума. Одна жизнь не может стоить десятков, сотен… но Хель смотрит в омуты темных глаз, и ему мерещатся рифы на дне бушующего океана. Не просто жизнь — одна лишь боль этого человека для Хеля перевешивает любые жертвы. Пальцы скатываются по чужому подбородку, очерчивая контур давно сошедшего синяка. Собственные губы дрожат, смазывая улыбку, из горла рвется хриплый и неуместный смех.

Ростовщик наблюдает — за каждым движением, будто пытаясь пролезть не под одежду, под самую кожу. Люди внизу, в зале, в обманчивых бликах цветных огней казались ему чудовищами в своих кожаных костюмах, в шипах и масках. Вильям кажется богом — даже с петлей ошейника и размазанным гуталином на губах. Невозможно не хотеть прикоснуться, невозможно не касаться — даже если чужая кожа режет пальцы, как коварный бумажный край. Больно касаться — на ладонях цветут невидимые ожоги. Но не касаться — куда больнее.

Выпитое внизу, в зале, туманит голову: стирается правильное и неверное, хорошее и плохое. Хель, как завороженный, смотрит: вот Вильям стягивает со своей шеи ошейник, снимает с запястья цепь. И хтоник пугается от собственной мысли, ввинчивающегося под самые ребра желания: пусть полоса черной кожи обовьет уже его шею, пусть будет больно-страшно-горячо-близко. Пусть. Ему, оказывается, мало даже подаренного мучения. Саднит вдоль скулы воспоминанием о поцелуях плетки.

Нельзя! - вспоминает Хель, и это бьет под дых, врезается в бок. Нельзя. Он не может. Взгляд скатывается на циферблат чужих часов, когда ему самому в руки вручают ошейник. Он ложится в подставленную ладонь, и пальцы сжимаются на черной полоске кожи, ласкают выдающиеся шипы. Какому демиургу нужно продать душу, чтобы исполнилось это больное желание? Хочется застонать — от отчаяния, от желания, которое не смеешь высказать. От ужаса перед тем, как легко кажется собственное удовольствие поставить выше человеческих жизней.

Хель закрывает глаза, клонится ближе, чувствует тяжесть чужой головы на своем плече, сладость дыхания у собственного лица. Приятно, мучительно больно — все сразу. Пальцы вплетаются в чужие волосы, ласкают затылок, ласкают шею под линией роста волос. Каждое слово легионера впитывается в кожу вместе с его дыханием. Ужасное предложение, искушение страшнее дьявольского. Но Хель не может даже молиться — его божество рядом и оно безжалостно.

Ему страшно. Хтоник стискивает зубы, кусает щеки изнутри, пока рот не наполняется кровью — так, что если двинешь губами, дорожки багрянца покатятся вниз. Он боится открыть рот, боится сорваться согласием — и плевать на все, на всех. Он ведь мечтал об этой встрече два года! Он молчит-молчит-молчит, пока от боли и ужаса кружится голова. А может, она кружится от дурного влияния, что впитывается в самую кожу с каждым чужим касанием.

Мнится: в прошлый раз было гораздо проще. На кону стояла такая мелочь. Он вспоминает: грохот двери, звон колокольчика, появление этого человека — арлекина без раскрашенной маски, палача в кроваво-красных перчатках. Если бы он знал, чем закончится то приключение…
…он не знает, что сделал бы.

Я для тебя убил. Для тебя умер. Лгал и плевался кровью. А ты продолжаешь мучить меня.
Не прекращай.

Хтоник хрипло выдыхает, не может удержаться от болезненного едва слышного стона, когда пальцы Вильяма рвут швы водолазки, когда, словно безжалостные лезвия ведут по обнаженной коже. Мучение, думает Хель, он уже почти забыл, как это бывает больно — но не может двинуться. Ему хочется большего, и пальцы дрожат, вцепившись в полоску ошейника. Другая рука протягивается за чужим плечом, гладит сквозь ткань, безрассудно скребет ногтями. Невысказанные мольбы плещутся в глазах ростовщика, как в глазах напротив — беснуются азартно черти.

Хтоник ведет плечом, помогая шву разойтись сильнее, подставляясь под касание знакомых и нужных рук. Хочется взмолиться: сними перчатки. Хочется обезумевшим хищником скользнуть ближе, цепляясь за роскошь плеч, опрокидывая на пол, нависая сверху так, как это делал противник-любовник-мучитель. Целовать — пока в легких не кончистя воздух, пока не закружится голова, пока из собственного разума не пропадут все эти отвлекающие мысли, принципы и толстые цепи правил.

Он не может.

- Бомба тик-так, тик-так, тик-так….и люби без защитной магии. Бедолаги, да они все умрут, верно? Не сможешь пойти на такое. Но я хочу предложить тебе сделку с дьяволом. Ты – поможешь мне с блокатором магии. Я – покажу тебе, где бахнет, и ты, возможно…Возможно, сможешь обезвредить устройство, - искушает легионер. Улыбается словно монстр из сказок, словно дьявол, готовящийся к рукам прибрать душу. Хель жмурит веки, хмурится, не может ни отстраниться, ни приблизиться. Сделка неправильная, дурная, на нее нельзя соглашаться. Нужно сорваться с места, предупредить, заставить всех… заставить…

- …захвати ошейник.

Стон срывается с губ, неправильный, болезненно-неуместный. Хтоник льнет ближе, стремясь поймать искушение улыбающихся губ, принимая правила как непреложную истину.

- Хорошо, - выдыхает он с кровью прокушенных губ, - хорошо.

Голова клонится к чужому телу, как к плахе. Хель знает, не может даже солгать самому себе: он идет на невыгодную сделку. Невыгодную — для всех остальных в этом здании. Невероятно соблазнительную для него самого.

- Пойдем, - выдыхает он в изгиб чужой шеи… и несдержанно касается губами, языком ведет по коже. И тянет время, как приговоренный на виселице. Ловит чужую ладонь, чтобы накрыть ею ошейник в собственной руке, чтобы потянуть выше — прижать полосу черной кожи к собственному горлу. Попросить без слов: затяни. Привяжи к себе. Хочу.

В глазах плещется и мольба, и мука. Хель не хочет уходить, даже на миг. Но он хочет — дать Вильяму все, что пожелает тот. Принять участие в этой безвыиграшной игре. Остаться без своей магии обнаженным, беззащитным. Подставиться под лезвия умелых рук палача. Все кончится плохо: он это чувствует, у него уже есть опыт. Он знает: нельзя доверять, нельзя идти на поводу. Нельзя…

… нельзя снова тянуться к губам.

Бескомпромиссно притягивать ближе, скользить рукой вдоль хаоса ткани на чужом торсе, искать очертания мышц сквозь одежду, скрести ногтями так, что не остается сомнений: желание ломает руки так, как не смогла бы боль. Хель вспоминает: будет больно, можешь простонать, приятно — тоже. И срывается выдохом в чужие губы, умоляет: сейчас. Дай каждое прикосновение, каждую безумную идею, что придет в твою голову. Руки касаются настойчиво, почти безрассудно — сквозь ткань так, словно той вовсе нет. Вдоль ребер, по животу, чтобы зацепиться за контур кожаных брюк, потянуть к себе…

У сделки с совестью вкус чужих губ и остаточная горечь гуталина. Хель списывает свое безумие на счет выпитого алкоголя, безумных дней, дурных снов. Он клянется: придумает что-нибудь. Он сможет. Справится. Все, что угодно, лишь бы поверить: выбор правильный, выбора на самом деле и не было.

Но неправильно — целовать того, против кого должен играть безумную партию. Хель отчаянно хмурится, с силой отстраняясь, дышит как загнанный зверь. Смотрит — волком. Дураком. Мечтает о цепи вокруг собственной шеи, на которой так не хватает удавки, чтобы напомнить…

...он не может вспомнить, о чем.
https://forumstatic.ru/files/001b/8c/87/90107.png

+1

9

У победы привкус пепла на губах. Тонкий нос, похожий на клюв вороны, который утыкается в щёку, щекочет едва заметным тёплым дыханием, упираясь в выступ скулы. У победы голая кожа, изрезанная татуировками как лезвием, выступающие рёбра и просвечивающие вены. По открытым участкам приятно вести пальцами, повторяя контур чернильных линий. Серые глаза, в которых зрачок почти полностью поглотил радужку. Узнаваемые руки, узнаваемые пальцы – сила в тонких белеющих костяшках. Сила, которую не заподозришь, бегло взглянув на ростовщика со стороны. Он похож на сухую ветвь дерева, которую легко переломить надвое, стукнув о колено. Обманчивая хрупкость.

Тем интереснее игра. Тем горячее провокация, построенная на манипуляции чужими жизнями. Ведь иногда выбор – всего лишь иллюзия. Иллюзия возможности что-то исправить, изменить, действовать в обход предлагаемому союзу. Можно верить: полиция сможет найти бомбу. И знать: у другого куда больше времени спрятать любые улики.

  Так разве вступить в сговор с Дьяволом — не самый короткий путь к спасению?

Вильям закрывает глаза и подаётся вперёд. Находит чужой рот интуитивно, позволив себе эту блажь: оставить печать сделки ещё одним размазанным следом гуталина, растерев его до конца между губ двоих, пусть он впитается в кожу. Приятно признаться не другому человеку – себе – что эти два года безумно скучал. Находил взглядом чужие руки, мелькающие в толпе пёстрым узором. Находил похожие сети вен. Вглядывался в очертания разрисованных плеч, предплечий – иногда похожих до безумия! – но позже отводил взгляд с одной единственной мыслью в голове.

«Не он. Не то».

Здравый смысл твердил: такие встречи похожи на визит мертвеца, на крик банши посреди сумерек. Они не приводят ни к чему хорошему, кроме новых ран и свежих воспоминаний, они предвестники бед и несчастий. Ещё одного повода ПОМНИТЬ. Если у судьбы есть чувство юмора, то оно чертовски извращённое.

Ну и пусть.

Между ними двумя, ростовщиком и легионером, общего как между палачом и приговорённым, злодеем и героем. Иногда теряется общая мысль: кто из них кого приговаривает к казни? Чьи пальцы возведут на виселицу, положат голову на плаху? Чьи будут цепляться до последнего, вымаливая прошения и пощады?

Иди сюда, — эхом прошлых слов звучат знакомые слова.

Из пыльной затхлой лавки на Хароте. С пола разбитой плитки ванной комнаты, с кресла у прилавка. Кажется, когда-то это звучало из уст обоих, обозначая одно: отключиться от мира. Потому что в одно мгновение мир съеживался до размеров человека напротив. Его глаз, желаний, испытующего взгляда, который всегда говорил громче слов. Который просил: забыть об окружении. О двух годах, разделивших жизнь. Забыть обо всём на свете, особенно о наручных часах: в них толку не больше, чем в зажигалке, беспечно забытой в заднем кармане брюк. Забыть о том, что две составные части взрывчатки находятся здесь, в этой комнате. Так ли это важно?

Хочется показать всё. Характер — с прежними чертами толкающего к пропасти, с задиристым оскалом вместо улыбки. С теми гранями, которые отличают одного от другого. Тело — оно не растеряло прежней формы от верной любви к пробежкам и бассейну, оно по-прежнему поджаро-сильное. Неравнодушие — оно не скрыто за семью печатями. Его хочется вынести наружу больше остального — как нечто стоящее и времени, и внимания. Потому что, в сущности, неравнодушие — единственное значимое между людьми. Единственное, определяющее самое главное: тягу. Без неё невозможно ничего. Без неё любое общение как сухой колодец.

В этом с Хелем просто. Он умеет принимать любые эмоции как должное, как неотъемлемое и значиме. До поразительного неправильным кажется любое утаивание, даже самого сокровенного. Иные располагают к тому, чтобы выворачивать душу наружу. Иные выворачивают твою душу наружу сами.

Ты не изменился, — звучит голос у самого уха, острые зубы прикусывают мочку, чтобы зажевать в весьма не двусмысленном жесте.

Повязка сорвана с глаз, но сейчас особенно не хочется смотреть. Напротив: с удовольствием концентрируешься на ином. Ведёшь пальцами вдоль плеч, узнавая знакомые слабые мышцы, замираешь подле сгибов локтей, щекочешь запястья слабой лаской. Чужие пальцы тянутся к твоим, и это на миг стирает любое послевкусие неприятной беседы. Кажется, что между вами не осталось ничего, кроме испепеляющей страсти и искренней нежности.

Хочется им поддаться. Вопреки здравому смыслу, вопреки тому, что времени мало.

Пальцы цепляют приподнятый ошейник вслепую. Толстая короткая цепь приятно гремит, ниспадая на ноги, путаясь между штанинами разных цветов. Им обоим не нужно озвучивать желания, чтобы понять друг друга. Чтобы позволить себе откровенность: продеть чужую голову в прорезь кожи и защёлкнуть на шее замок. Потянуть за железный повод резко, заставить Хеля согнуться пополам, уткнуться носом в собственные ключицы. Вслед за жёсткостью самому проявить нежность — обнять второй рукой за голову, уткнуться носом в растрёпанное чёрное гнездо на голове. Почувствовать: от головы всё тот же запах пыли и книг, слабый аромат тела и родной лавки. Волосы по-прежнему вьются слабым завитком, их приятно касаться, растрепать на макушке.

В них растворяешься без остатка. Забываешь: кто ты есть на самом деле.

Вильям чувствует собственное сердцебиение в ушах, пульс высоко в шее. Он становится громче, сильнее, стоит другому человеку припасть ближе к твоему телу. Просто ближе — достаточно, чтобы сходить с ума. Перестать думать, на время выкинуть из головы предрассудки и уместность. Отдаться страсти как временами отдаёшься безумию.

Тот, кого не должно было здесь оказаться, вдруг внезапно чувствуется самым нужным и необходимым человеком. Самым правильным — среди притушенных ламп ядовито-бордового цвета, старого платяного шкафа, валяющихся игрушек. Уместным — в твоих объятиях как часть недостающего пазла.

  Лишним становится всё привычное: стискивающая тела одежда, ремни, наручные часы, отмеряющие противный звук ограничителя времени.

Времени мало, как всегда. Как всегда: оно безжалостно рублено строгими рамками. Забавно вдруг вспомнить: любая ваша встреча ощутимо имеет начало и конец. Жестокая судьба повторяет каждый раз: миг не вечен. Не вечно приключение, всё имеет свои неукоснительные сроки, расставание каждый раз близко.

Один из них не вечен тоже.

Рывок ошейника беспощаден. Стена может выдержать: грубое прижатие хрупкого тела, неаккуратное — второго. Всё равно, что у одного может болеть затылок, всё равно, что его спине будет больно, — в страсти нет граней, как и нет жалости. Страсть ведёт: болью на кончиках пальцев. Ментальной магией, превращающей каждое касание пальцев в резь скользящих лезвий.

Пусть будет больно. Пусть приятно.

Смазанный поцелуй губ превращается в укус. Скользит ниже, к шее: там, где он когда-то уже был. Там, где два года назад на коже зиял след с кровавым отпечатком не-засоса. След зубов не отпечатается надолго, но заставит вспомнить.

Тот вечер. То приключение. Ту ночь, закончившуюся дракой. Пистолет, приставленный к лицу, висящий на крючке плащ, искреннее намерение выстрелить. И то, что после всё изменилось.

  Лишь после этой встречи не изменится ничего.

Хочется насладиться. Времени мало. Пульсируют виски, пальцы исследуют чужое тело, вспарывая ощущением ножевых. На сосках-бусиках прищепки на тонкой цепочке: Вильям цепляет цепь медленно, тянет на себя — возбуждая чувствительность. Тянет сильнее — просыпается боль. Зажатый между стеной и чужим торсом Хель кажется невольным пленником.

  Правда в том, что этого хотят оба.

  Вильям целует так, будто в воздухе ему мало кислорода. Будто весь кислород в чужих лёгких. Игра на контрасте заставляет кровь стыть в жилах, кистям неметь в кончиках пальцев. Губами — показывать любовь. Руками — вести невидимыми лезвиями, пересекая чернильную вязь, принося ощутимую безжалостную боль. Чувствовать чужое тело так, как чувствуешь своё: в одном ритме, одной температуры. С одинаковой страстью — с одинаковой одержимостью друг к другу. Тянуть за ошейник нетерпеливо и назойливо: «Будь ближе ко мне. Настолько, насколько возможно».

  Приятно забыть о течении времени. Царапать чужие рёбра, очерчивать края лопаток. Оставить кровь на коже, на раскусанных губах, остаться дорожкой багровеющих следов на левой стороне шеи.

Почти феерично — диктовать свои правила. Резко податься назад и дёрнуть другого за ошейник. Улыбнуться ему так, как улыбаются маньяки: со следами чёрных размазанных полос и каплями крови на подбородке. С безумием во взгляде, тянуть за ошейник так, как тянут раба. Говоря настолько ласково, насколько возможно:

Пойдём. Подсобка ждёт.

0


Вы здесь » Аркхейм » Личные эпизоды » Захвати ошейник


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно